С тех пор как он оставил Диаспар, он узнал такое количество всего, что с этим огромным знанием пришла и уверенность, граничащая с высокомерием. Кроме того, теперь у него был могущественный, хотя и не совсем надежный союзник. Лучшие умы Лиза не смогли противостоять его планам. Трудно сказать почему, но Олвин был уверен, что у Диаспара дела пойдут не. Под этой уверенностью были, конечно, и рациональные основания, но в целом она держалась на чем-то таком, что выходило за пределы рационального,– это вера в свое предназначение медленно, но упрямо укреплялась в сознании Олвина.

Загадка его происхождения, успехи в достижении такого, что не удавалось еще ни одному человеку, новые перспективы, открывавшиеся перед ним, и то, что его не смогли остановить никакие препятствия,– все это только укрепляло его самоуверенность. Вера в собственную судьбу была одним из наиболее ценных даров, доставшихся Человеку, но Олвин не знал, сколь многих эта вера привела к полной катастрофе. — Олвин, — обратился к нему предводитель городских прокторов, — у нас есть приказ следовать за тобой, куда бы ты ни направился, — до тех пор пока Совет не заслушает твое дело и не вынесет свой вердикт.

С уменьшением населения началась миграция, превратившая Диаспар в последний и величайший из городов. Большинство перемен не коснулось Лиса, но он должен был выдержать собственную битву – битву с пустыней. Естественный барьер из гор не разрешал всех трудностей, и прошло много веков, прежде чем огромный оазис был надежно огражден. Здесь картина была нечеткой; вероятно, Элвину умышленно не дали понять, каким образом Лис получил ту фантастическую вечность, которая была также обретена и Диаспаром.

Голос Серанис доносился до него словно издалека – и не один только ее голос; он был слит в симфонию слов, точно множество языков пело с ней в унисон.

Затем скорость опять возросла. Хотя движение почти не ощущалось, стены туннеля опять проносились по сторонам с быстротой, оценить которую, хотя бы приблизительно, он был не в силах. Казалось, прошел целый век, прежде чем снова наступила неуловимая смена вибрации. Теперь надпись на индикаторе Эта минута была самой длинной в жизни Элвина. Машина двигалась все медленнее. Это было уже не простое притормаживание.

Она приближалась к станции. Плавно и тихо длинный цилиндр выскользнул из туннеля в пещеру, совершенно идентичную пещере под Диаспаром.

Элвин какое-то время находился в возбуждении настолько сильном, что плохо понимал происходящее: дверь давно уже была открыта, когда он сообразил, что может покинуть аппарат.

Поспешив прочь из машины, он в последний раз взглянул на индикатор. Смена показаний того выглядела необычайно обнадеживающим образом: Разыскивая выход, Элвин обнаружил первый признак того, что попал в культуру, отличную от его собственной. Дорога к поверхности явно лежала через низкий, просторный туннель у края пещеры – а вдоль туннеля бежали ряды ступеней.

В Диаспаре подобное встречалось исключительно редко: архитекторы города строили скаты или наклонные коридоры всюду, где возникала необходимость сменить уровень.

Чистое любопытство. К некоторому удивлению Элвина дверь тут же открылась. По опыту он знал, что шутки с машинами всегда ведут к непониманию и к необходимости все начинать сначала. Машина, вопрошавшая Хедрона, должна была быть весьма изощренной и занимать высокое место в иерархии Центрального Компьютера. Других преград не было, но Элвин подозревал, что они миновали ряд проверок, скрытых от постороннего взгляда.

Усыпальница была пуста. В эти же самые секунды Олвин и Хедрон находились метрах в тридцати пол поверхностью земли — в тесной, напоминающей ящик клетушке, стенки которой, казалось, струились вверх. Это было единственным признаком того, что она движется. Не ощущалось ни малейшей вибрации, которая указывала бы на то, что они постепенно погружаются в недра земли, приближаясь к цели, о которой ни тот, ни другой даже и теперь не имели ни малейшего представления.

Все оказалось до смешного просто, потому что искомый путь был прямо-таки подготовлен для.

(Кем. — думалось Олвину,– Центральным Компьютером. Или самим Ярланом Зеем, когда он преображал город?) Экран монитора показал им глубокую вертикальную шахту, уходящую в недра, но они спустились по ней не слишком глубоко — экран погас. Это означало, что они затребовали информацию которой монитор не располагал и которой, возможно, у него и вообще никогда не.

Олвин едва успел додумать эту мысль, как экран ожил .

О первом из них – жестком, бескомпромиссном описании скорого конца земной эволюции и истории и слиянии человечества с единым Вселенским Разумом – грандиозным, всемогущим, но столь чуждым – мы говорить здесь не будем, а отошлем читателя к полному и точному переводу (“Мир”, 1991) и интересным комментариям в предисловии к. “Город и звезды”, написанный примерно тогда же, более сорока лет назад (и основанный частично на еще более ранней книге “Против наступления ночи”), решительно отличается от “Конца детства”.

Там путь людей завершается в какие-то несколько веков – здесь же Человек утверждает себя делами своими по всей Галактике, покидает ее в конце концов – и вновь начинает свой путь с Земли.

Зайдя так далеко, глупо было возвращаться, когда цель, быть может, уже была совсем близка. – Я иду в этот туннель, – сказал он упрямо, словно призывая Хедрона остановить. – Я хочу посмотреть, куда он Он решительно двинулся вперед вдоль стрелы, светившейся у них под ногами, и после секундного колебания Шут последовал Едва вступив в туннель, они ощутили знакомую тягу перистальтического поля и мгновенно были втянуты в его глубину.

Путешествие продлилось меньше минуты: когда поле отпустило их, они оказались в длинном узком помещении в форме полуцилиндра.

У дальнего края виднелись слабо освещенные отверстия двух туннелей, уходивших в бесконечность. Люди почти всех цивилизаций со времен Рассвета нашли бы все окружающее совершенно привычным, но для Элвина и Хедрона это был иной мир. Назначение длинной обтекаемой машины, нацеленной, подобно снаряду, на дальний туннель, было очевидным, но это не делало ее менее необычной.

Верхняя часть машины была прозрачной, и сквозь стенки Элвин мог видеть ряды роскошно отделанных кресел.

Не было и намека на вход.

Но это проблема скорее для психолога, а не для историка. Нельзя доверять полностью даже записям Центрального Компьютера: они несут на себе следы поправок, сделанных в очень далеком прошлом. На всей Земле лишь Диаспар и Лис пережили период упадка – Диаспар благодаря безупречности своих машин, Лис – ценой частичной изоляции и в силу особой интеллектуальной мощи своего народа. Но обе культуры, даже несмотря на борьбу за возвращение к прежнему уровню, были искажены доставшимися им в наследство страхом и мифами.

Эти мифы более не должны преследовать .

Все тени обрисовывались резко, и не было никакого постепенного перехода от ночи к дню. Кстати сказать, это оказался первый мир, на котором они увидели какое-то подобие ночи, потому что в том месте, где они легли на круговую орбиту, над горизонтом стояло только одно из наиболее удаленных солнц. Пейзаж был залит его унылым красным светом, и впечатление было такое, будто все сущее здесь окунули в кровь. Миля за милей летели они над вершинами гор, которые и по сию пору оставались все такими же островерхими, как и в далекие времена своего рождения.

Это был мир, в котором такие понятия, как эрозия и перемены, не существовали, который никогда не подвергался разрушительной работе ветров или потоков дождевой воды.

Здесь не требовалось Хранилищ Памяти, чтобы оставить в неизменности все элементы этой первозданной планетки. Но если здесь не было воздуха, то, значит, не могло быть и жизни.

Или же она все-таки могла существовать. — Конечно, в этой идее с точки зрения биологии нет ничего абсурдного,– сказал Хилвар, когда Олвин задал ему этот вопрос. — Жизнь, конечно, не может изначально возникнуть в безвоздушном пространстве, но она вполне в состоянии развиться в формы, способные в нем выжить.

Она знала, что Элвин старается что-то скрыть от нее, и снова подумала о принятых предосторожностях. Подобно тому как человек поигрывает мускулами перед большим усилием, она перебрала команды принуждения, которые могли ей понадобиться. – Ты готов, Элвин. – спросила. – Вполне готов, – ответил Элвин, и тон его голоса заставил Серанис пристально взглянуть на. – Тогда будет лучше, если ты отключишь свое сознание, как .

Они ступили в тень разрушенной стены и углубились в своего рода каньон: горы камня здесь расселись. Озеро лежало перед ними, совсем рядом, и вот уже они стали у самой кромки воды, волны плескались у их ног. Крохотные волночки. Высотой не более нескольких дюймов, они бесконечной чередой разбивались об узкую полоску 6ерега. Хилвар первым нарушил молчание, и в голосе его прозвучала нотка неуверенности, заставившая Олвина взглянуть на друга с некоторым удивлением.

— Что-то тут не.

Ничего не могу понять, — медленно проговорил Хилвар. — Ветра-то нет, а что же тогда морщит воду. Ей бы надо оставаться совершенно спокойной. Прежде чем Олвин продумал ответ, Хилвар стремительно присел, склонил голову к плечу и погрузил в воду правое ухо. Олвин не имел ни малейшего представления, что это хочет обнаружить его друг таким вот странным способом и в таком нелепом положении.

Потом догадался: Хилвар просто прислушивался.

Все населенные пункты были соединены друг с другом подобным образом; но за время пребывания в Лисе Элвину не довелось видеть других Хилвар затратил немало усилий на организацию этой экспедиции и, по-видимому, предвкушал ее не меньше, чем Элвин. Он спланировал маршрут в соответствии с собственными интересами. Хилвар был страстным натуралистом и надеялся обнаружить в сравнительно малонаселенных районах Лиса, которые они должны были посетить, новые виды насекомых.

Он намеревался направиться к югу, насколько машина сможет их довезти, а остаток пути следовало идти пешком.

Не вполне сообразив, что из этого следует, Элвин не возражал.

Существовали вещи, которых нельзя было передать: либо ты знал их, либо. Элвин с грустью решил, что он никогда не достигнет того уровня взаимопонимания, который был самой основой жизни этих счастливых людей. Когда глайдер вырвался из саванны, обрывавшейся столь резко, как будто трава не смела переступить прочерченной кем-то границы, впереди показалась гряда низких холмов, густо поросших лесом. Как пояснил Хилвар, это был первый уступ основного защитного вала, ограждавшего Лис.

Настоящие горы находились впереди, но для Элвина даже эти холмики были зрелищем впечатляющим и внушавшим благоговение.

Машина замерла в узкой, укромной долине, все еще залитой теплом и светом заходящего солнца.

Да нет,– ответил Олвин. — Я подобрал его в Лизе — ну, в той стране, где я побывал. Я привел его сюда, чтобы он встретился с Центральным Компьютером. Это спокойное заявление вызвало серьезное замешательство.

Огромный полип отчаянно старался сделать все, чтобы посвятить их в суть дела, но многие из его слов не содержали в себе ровно никакого смысла, и, кроме того, у него была привычка повторять предложения и даже целые пассажи в такой стремительной и совершенно механической манере, что за мыслью невозможно было уследить.

И вскоре Хилвар приложил все свои силы, чтобы увести разговор от этих топких теологических болот и сосредоточиться лишь на достоверных Мастер и горстка его самых верных последователей прибыли на Землю в те дни, которые предшествовали падению городов, а порт Диаспара еще был открыт для пришельцев из других звездных систем.

Они, должно быть, прибывали в космических кораблях самых разных систем — полип из озера, например, в корабле, наполненном водой того моря, которое было естественной средой его обитания.

Была ли догма Мастера принята на Земле с терпимостью, оставалось неясным. Но, по крайней мере, она не встретила бурной оппозиции, и после долгих блужданий эти фанатики нашли себе окончательное пристанище среди лесов и гор Лиза.

На закате своей долгой жизни Мастер вновь обратил мысли к дому, из которого он был изгнан, и попросил вынести его из помещения на воздух, чтобы он мог смотреть на звезды.

Теряя последние силы, он подождал появления Семи Солнц и под самый занавес набормотал еще много такого, что должно было в будущем вызвать к существованию новые груды книг с толкованиями. Снова и снова он распространялся о Великих, которые сейчас временно покинули эту Вселенную, но которые в один прекрасный день, несомненно, вернутся, и обязал своих фанатиков приветствовать их по возвращении.

Это были его последние более или менее разумные слова.

После этого он уже не отдавал себе отчета в окружающем, но перед самым концом произнес еще одну фразу, которая пережила столетия, гвоздем засев в головах тех, кому довелось ее услышать: Как славно смотреть на цветные тени на планетах Вечного Света. После чего умер.

По смерти Мастера многие из его последователей плюнули на догму, но кое-кто остался ей верен.

Под ними медленно разворачивалась безрадостная панорама, лишенная даже малейших признаков жизни. Ее опустошенность давила и того и другого, и Джизирак неожиданно для себя самого почувствовал, как в нем вспыхнул гнев на людей прошлого, которые благодаря своему небрежению позволили угаснуть красоте Земли. Ему страстно захотелось верить, что Олвин прав, говоря о том, что все это еще можно переменить.

Она висела в воздухе в нескольких футах над поверхностью земли и ничем не напоминала ни одного из тех роботов, которые когда-либо встречались Олвину. Когда первоначальное изумление прошло, он вполне почувствовал себя хозяином положения. Всю жизнь он отдавал приказания машинам, и то, что эта вот была ему незнакома, не имело ни малейшего значения. В конце концов, ему приходилось сталкиваться не более чем с несколькими процентами всех разновидностей роботов, которые в Диаспаре обслуживали его повседневные Ты умеешь говорить.

— спросил.

Ответом было молчание. Кто-нибудь тебя контролирует.

Gigi Hadid and Joe Jonas: Not Dating…But Banging?